Ваш браузер устарел. Рекомендуем обновить его до последней версии.

...

Яндекс.Метрика

...

Рейтинг@Mail.ru

Вернуться обратно...

 

В ходе подготовки назначения Б.В. Штюрмер а не Г.Е. Распутин, узнавший мнение императрицы от А.А. Вырубовой, повлиял на Александру Федоровну, а она на него, точно также как не царица повлияла на царя, а Николай на супругу. В первой половине января 1916 г., когда назначение Б.В. Штюрмера было Николаем уже предрешено, в пользу этого назначения стали агитировать петроградский митрополит Питирим и журналист И.Ф. Манасевич-Мануйлов.

О близости замены И.Л. Горемыкина Б.В. Штюрмером Питирим узнал от своего секретаря И.З. Осипенко, общавшегося с Г.Е- Распутиным 4, 5 и 6 января 1916 г., а И.Ф. Манасевич — от Питирима. Согласно показаниям И.Ф. Манасевича, которые соотносятся с другими источниками, после первой встречи с Питиримом, когда И.Ф. Манасевич узнал о назначении Б.В. Штюрмера, «на завтра или на послезавтра И.Ф. Манасевич снова встретился с митрополитом. В этот день Питирим, желая поддержать кандидатуру Б.В. Штюрмера перед императором, отправил ему телеграмму в Ставку. Ответная телеграмма Николая, датированная 10 января и приглашавшая Питирима в Могилев, была получена митрополитом « назавтра, кажется, или в тот лее самый вечер». Следовательно, первая встреча И.Ф. Манасевича с Питиримом произошла 7 или 8 января 1916 г., т.е. уже много позже того, как кандидатуру Б.В. Штюрмера выбрал Николай.

Хотя оба они, подобно царице и Г.Е. Распутину, не имели никакого отношения к выбору царем кандидатуры Б.В. Штюрмера, современники считали, что в ее проведении Питирим и И.Ф. Манасевич сыграли решающую роль. Однако, до самого назначения Б.В. Штюрмера Питирим этого сановника «не знал совершенно» и «никогда не видал». Очевидно, что выдвигать кандидатуру незнакомого ему деятеля Питирим не имел никакого резона. Что касается И.Ф. Манасевича, то он с января 1915 до 20 января 1916 г., когда последовало назначение Б.В. Штюрмера, с Г.Е. Распутиным не общался, а следовательно — и не мог ему рекомендовать Б.В. Штюрмера. Следовательно, видя в нем ставленника «безответственных влияний», современники, а вслед за ними — и исследователи, пребывали в глубоком заблуждении.

20 января 1916 года назначен председателем Совета министров, с 3 марта по 7 июля того же года — одновременно министром внутренних дел, а с 7 июля — министром иностранных дел.

При подготовке назначения Б.В. Штюрмера камертон давал Николай. По возвращении из Могилева он послал к В. Штюрмеру записку с вызовом его в Царское Село, а 18 января записал в своем дневнике: «В 2 часа принял Штюрмера, которому предложил место председателя Совета министров. Переговорил с ним о всех наиболее важных вопросах».

Поскольку вопросы, затронутые Николаем и его собеседником, были важнейшими пунктами программы Прогрессивного блока, внимание, оказанное царем этим вопросам, как и мнение Б.В. Штюрмера о необходимости их учета, свидетельствовали о наличии у них обоих очевидного стремления к установлению компромисса с оппозицией. Данное стремление выявилось еще более, когда собеседники коснулись «вопроса о Государственной думе ». Конкретно речь шла о взгляде на созыв Думы И.Л. Горемыкина, полагавшего, что ее занятия должны быть ограничены сроком в две — три недели и только рассмотрением бюджета. Специально отметив, что «таково мнение Горемыкина», а не его, царь напрямую спросил собеседника, как он к этому относится. Б.В. Штюрмер ответил, что относится «к этой постановке вопроса отрицательно», поскольку для недоверия к Государственной думе «не видит причин». Б.В. Штюрмер полагал, что «нельзя заранее показывать недоверие Думе». В очередной раз он выступил в амплуа политического миротворца. Николай выразил сочувствие этому взгляду, заявив, что «считает возможным Государственной думе работать», находя «нежелательным сокращение» ее деятельности и «высказывание недоверия».

В конце беседы, царь, подчеркнув, что разделяет мнения Б.В. Штюрмера по всем затронутым вопросам, предложил ему премьерство. При этом Николай повелел новому премьеру «принять все меры» к тому, чтобы «правительство избегало всяких конфликтов с Государственной думой», и дал «определенные инструкции» «улучшить отношения между правительством и палатами».

Расставшись со своим собеседником, император послал главноуправляющему Собственной канцелярией А.С. Танееву следующую записку: «Пришлите мне указ о назначении члена Государственного совета гофмейстера Штюрмера председателем Совета министров. Николай. 18 января 1916 г. Царское Село».

После поражения русской армии в Польше летом 1915 года из-за тяжелого бремени военных расходов Россия настолько истощила свои ресурсы, что оказалась в финансово-экономической зависимости от союзников. Обострилась политическая обстановка и внутри страны, где шел необратимый процесс разрушения государственной власти, происходила частая смена министров и губернаторов и принимались скоропалительные и не всегда взвешенные решения. В такой накалившейся обстановке определяющую роль во внутренней политике стала играть императрица Александра Федоровна и ее окружение во главе с Григорием Распутиным. По их совету Николай II, пытаясь укрепить власть созданием "однородного" кабинета из представителей правомонархистских кругов, заменил 19 января 1916 г. одряхлевшего председателя Совета министров Горемыкина на 67-летнего Штюрмера.

Избрание царем консервативно-либерального сановника, имевшего репутацию мастера политического компромисса, говорило само за себя. Миссия, которую возложил на преемника И. Л. Горемыкина Николай, состояла, по его собственному признанию, в том, чтобы «установить соглашение между Думой и правительством» и «сгладить отношения с обществом». «На Штюрмера, — телеграфировал английский посол — возлагались большие надежды, что он положит начало более либеральной и примирительной политике».

Вместе с тем замена И.Л. Горемыкина Б.В. Штюрмером мыслилась императору как акция, не выходящая за границы дуалистической системы, при которой законодательные палаты лишены влияния на формирование кабинета. Назначая к В. Штюрмера, Николай показывал, что «создание правительства есть дело, принадлежащее исключительно верховной власти, и страна обязана признавать «заслуживающим доверия» то правительство, которому оказывает доверие верховная власть »- Одновременно царь надеялся, в полном соответствии с дуалистической системой, на «достижение такой совместной с Государственной думой работы, при которой Государственная дума явилась бы в роли послушной сотрудницы правительства». Таким образом, его появление в роли премьера было обусловлено не влиянием «темных сил», а желанием императора добиться компромисса с Прогрессивным блоком путем замены неуступчивого И.Л. Горемыкина более либеральным сановником. Если учесть, к тому же, что в течение предыдущих 12 лет Б.В. Штюрмер уже шесть раз (в 1904, 1905, 1906, 1909, 1911 и 1913 гг.) оказывался на волосок от получения власти, странным должно показаться не то, что в январе 1916 г. назначили премьером именно его, а то, что его не назначали премьером так долго.

Назначение 20 января 1916 г. председателем Совета министров Б.В. Штюрмера оказало решающее влияние на последующее развитие политического процесса. Учитывая обстоятельство, связанное с тем, что И.Л. Горемыкин по вопросу об отношении к Думе придерживался более правых взглядов, чем его преемник, то назначение Б.В. Штюрмера надо признать осторожным, но бесспорным сдвигом влево.

В отличие от И.Л. Горемыкина, ради соглашения с оппозицией новый премьер был готов на допущение в политическую практику элементов парламентаризма. Сразу после назначения Б.В. Штюрмер заявил министру народного просвещения графу П.Н. Игнатьеву, что «приложит все силы, чтобы войти в контакт и сговориться с общественностью».

Сам Штюрмер заявлял, что основную задачу он видит в достижении во что бы то ни стало победоносного конца не нами начатой войны" и что "навязанная" стране война должна быть выиграна "какой угодно ценой". Особый акцент при этом делался на верности России союзническим обязательствам и стремлении царского правительства обеспечить России "достойный мир". Предложения сепаратного мира, даже "самые заманчивые и выгодные" Штюрмер признавал неприемлемыми, поскольку, по его словам, "великая страна и великий народ могли заключить мир, находясь в полной солидарности со своими великодержавными союзниками". Во имя достижения победы и осуществления внешнеполитических целей он призывал к сохранению гражданского мира на основе полного повиновения воле монарха и его правительства и отказа от каких-либо оппозиционных и революционных выступлений. В то же время он обещал несколько "скорректировать" внутреннюю политику, "избегать крайностей" и выражал надежду "найти общий язык с законодательными учреждениями". Штюрмер высказывался также в пользу сотрудничества правительства с общественными организациями, признавая их деятельность полезной "не только в жизни местной, но и общегосударственной".

Для отпора "английскому эгоизму", по мнению императрицы, нужен был более твердый в отношении союзников политик. Именно такой твердости и неукоснительного послушания самодержавной воле ожидала царская чета от исполнительного Штюрмера. Он неоднократно Пуришкевичу, что "нужно несколько сократить аппетиты союзников, потому что они слишком много от нас требуют". Конкретным поводом к решению назревшего вопроса стали разногласия Сазонова со Штюрмером по польскому вопросу. Заручившись поддержкой императрицы, Штюрмер убедил царя в необходимости отставки Сазонова, который находился в то время на отдыхе в Финляндии, где и узнал о своем освобождении с поста министра иностранных дел. 7 июля 1916 г. Россия узнала имя нового главы внешнеполитического ведомства.

Союзники восприняли известие о назначении Штюрмера, имевшего и в России, и за границей непопулярную репутацию германофила, как победу закулисных германских влияний, как первый шаг царя к установлению мира с Германией. Английский посол в Петрограде Бьюкенен писал: "Обладая умом лишь второго сорта, не имея никакого опыта в государственных делах, преследуя исключительно свои личные интересы, он отличался "льстивостью и крайней амбициозностью". С неменьшей тревогой было воспринято известие о переменах в руководстве российского МИД в Париже, хотя уже 9 июля товарищ министра иностранных дел Нератов по личному указанию царя пытался успокоить французского и английского послов, говоря, что "перемена в лице министра иностранных дел не отразится на внешней политике России, которая останется неизменной".

В Министерстве иностранных дел к появлению Штюрмера отнеслись настороженно. Как вспоминал один из ответственных чиновников МИД Михайловский, новый министр при личном знакомстве с каждым сотрудником "величественно кивал головой и двигался своим грузным телом с нарочитой торжественностью, от его рыжей завитой бороды и нафабренных усов веяло "оберцеремониймейстером". Было совершенно ясно, что Штюрмер будет министром не в фактическом, как был Сазонов, но в формальном смысле слова".

Князь Урусов напишет позднее: "Отзывы о происшедшей смене единодушны - жалеют Россию, судьбы которой в столь решительный час из опытных, политически честных и государственно умных рук Сазонова вручены человеку, который себя ничем не проявил, не пользуется за границей никаким престижем, и о котором опередившая его деятельность молва говорит, что его приход в МИД знаменует собой готовность заключить с немцами преждевременный мир"

Провозгласив себя сторонником возрождения "национальной" внешней политики, он пообещал даже ввести некоторые "русские" элементы в дипломатический этикет. Однако на практике с приходом Штюрмера в МИД почти ничего не изменилось, наблюдалось лишь замедление в работе, которое фактический руководитель министерства товарищ министра Нератов объяснял некомпетентностью Штюрмера и "недостатком у него времени". По всем делам, требовавшим решения и ответственности, новый министр либо затягивал их рассмотрение, либо давал уклончивый ответ. Незнание рутинной дипломатической работы, недостаточный опыт ведения международных дел, боязнь совершить оплошность делали из Штюрмера чрезвычайно медлительного и нерешительного министра.

Вопреки ожиданиям при Штюрмере всесильный, казалось бы, Распутин не оказывал ощутимого влияния на внешнеполитическую деятельность России. Николай Второй и его соратники в эту важнейшую область старца не допускали, хотя тот, вероятно, и рассчитывал с помощью своего ставленника вмешиваться во внешние дела государственного управления.

Сильным политическим ходом Штюрмера, как отмечали его сослуживцы, было вовлечение в войну Румынии. Здесь он действительно проявил большую энергию, заставив румын переправить в Москву королевские драгоценности и золото, чтобы за счет неверной союзницы получить известные компенсации при мире с Германией. И в этом Штюрмер достиг успеха. Однако в МИД многие не одобряли этот шаг, полагая, что вовлечение Румынии в войну лишь растянет и без того широкий фронт, а Румыния стратегически не только не укрепит Россию, но и ослабит ее, заставив русские войска ее защищать, а в победоносные качества румынской армии никто не верил.

В роли идеолога примирительной политики Б.В. Штюрмера подвизался И.Я. Гурлянд, теперь уже — член Совета министра внутренних дел. Этот пост он получил еще при П.А. Столыпине, поскольку был, сообщил Б.В. Штюрмер императору в августе 1916 г., «ближайшим сотрудником» знаменитого премьера. Будучи политическим советником Б.В. Штюрмера, в его сношениях с Думой И.Я. Гурлянд играл «такую же роль», как и при П.А. Столыпине, имел «хорошее влияние» на Б.В. Штюрмера и между ним и Думой «устанавливал политику примирительную». Возвышение И.Я. Гурлянда свидетельствовало о преемственности между политикой П.А. Столыпина и Б.В. Штюрмера. Именно поэтому он являлся сторонником соглашения правительства с Прогрессивным блоком на условии сохранения дуалистической системы.

Б.В. Штюрмер осознавал, что уступки могут быть использованы оппозицией против правительства. Премьер надеялся, что сумеет контролировать политический процесс и «при либеральном отношении своей политики сжимать в нужных случаях в бархатных перчатках не отвечающие его задачам те или иные порывы общественности». Впрочем, пока Прогрессивный блок не занял по отношению к новому премьеру четкой позиции, во время беседы с журналистами, появившейся в печати 20 января, Б.В. Штюрмер тешил себя иллюзиями относительно возможности соглашения между правительством и оппозицией.

Б.В. Штюрмер заявил собеседникам, что «твердо усвоил мысль» — «с введением в государственный строй новых законодательных учреждений правительство получило полную возможность плодотворной и реальной работы по осуществлению стоящих на очереди преобразований». «Этой же мысли, — подчеркивал новый премьер, — я держусь и теперь и уверен, что если между законодательными учреждениями и правительством не будет взаимной предвзятости, взаимной мелкой подозрительности, которой я лично чужд, то правительство сумеет найти общий язык с законодательными учреждениями». «Я искренно верю, — заключал Б.В. Штюрмер, — что и общественные и правительственные учреждения одинаково работают на пользу государства» и что «в дружном сотрудничестве с общественными силами мы доживем до лучших, светлых дней, ожидающих Россию и ее союзников». В этих заявлениях черносотенцы увидели измену правому делу.

«Новый премьер, — сообщал черносотенный идеолог К.Н. Пасхалов председателю Союза русского народа А.И. Дубровину, — поспешил отречься от солидарности партийной и расшаркаться перед «общественностью», этим новым фетишем либерального словоблудия. Признак — далеко не утешительный, а если предшественник его устранился по разногласию о том, в каких пределах допустить безобразничать в предстоящую сессию Государственной думы— то и вовсе плохой». Необходимо подчеркнуть, что удаление И.Л. Горемыкина произошло именно по той самой причине, о которой упомянул К.Н. Пасхалов. Опасения черносотенцев были полностью оправданны.

В тот же день, когда состоялась беседа, т.е. 20 января, Б.В. Штюрмер посетил председателя Думы М.В. Родзянко, перед которым «держался заискивающе». Осведомившись у него, «чего он и Дума желает», Б.В. Штюрмер заверил собеседника, что «всячески будет стремиться работать вместе и идти навстречу ее желаниям».

Готовность премьера к этому компромиссу проявилась 22 января, на первом заседании правительства с участием Б.В. Штюрмера. В ходе обсуждения «вопроса о созыве Думы» и «длительности и объеме» ее занятий премьер заявил: «Мое сомнение: статья 31 Положения о Государственном совете и Думе — 7 пунктов ведения, но нет указаний о возможности организовать занятия одним пунктом ». Глава правительства напомнил о точном смысле статьи 31 Учреждения Думы. Тем самым он подверг сомнению взгляды своего предшественника.

Фёдор Николаевич Глинка (1786—1880) который хотел ограничить деятельность нижней палаты лишь «одним пунктом», т.е. рассмотрением бюджета.

Высказываясь о проекте И.Л. Горемыкина, Б.В. Штюрмер выразил убеждение, что «правительство, следуя предложенному образу действия, подорвет свою власть, и направил прения по этому пути». Премьера поддержали два дуалиста (министр внутренних дел А.Н. Хвостов и обер-прокурор Синода А.Н. Волжин) и шесть членов прогрессивной группы, в которую входили сторонники оппозиции (министры морской — адмирал И.К. Григорович, народного просвещения — П.Н. Игнатьев, земледелия — А.Н. Наумов, военный — генерал А.А. Поливанов и иностранных дел — С.Д. Сазонов, а также государственный контролер П.А. Харитонов).

Б.В. Штюрмер и присоединившиеся к нему министры «полагали предпочтительным издать немедленно указ о возобновлении занятий законодательных учреждений с 22 февраля 1916 г. и вступить в переговоры с представителями этих учреждений об установлении общих взглядов с правительством на задачи предстоящей сессии». От позиции, занятой премьером, члены прогрессивной группы были в восторге. Военный министр А.А. Поливанов даже воскликнул: «Теперь у нас покончено с разногласиями».

На заседании 22 января выявился тот сегмент политического спектра, который занимал правительственный либерализм, как целое, в это время. Министр путей сообщения А.Ф. Трепов мотивировал невозможность назначения М.А. Искрицкого на пост попечителя Петроградского учебного округа тем, что его «убеждения не вполне совпадают с правительственными», поскольку он — «левый октябрист». Таким образом, в 1916г., как и при П. А. Столыпине, правительство, будучи в центре, соотносило себя, прежде всего, с правыми октябристами. Они составляли в 4-й Думе костяк Фракции центра.

Центральное место правительственного либерализма в Политическом спектре предопределило благожелательное отношение Б.В. Штюрмера к Думе, проявлявшееся даже в мелочах. По наследству от И.Л. Горемыкина Б.В. Штюрмеру перешел бланковый указ о роспуске Думы. Собираясь ехать к императору со своим первым докладом, премьер не повез этот указ. На вопрос начальника Канцелярии Совета министров И.Н. Лодыженского о причине такого поступка Б.В. Штюрмер ответил: «Это я просто из суеверия делаю, чтобы не начинать доклада с такого указа». Б.В. Штюрмер не лукавил. Согласно его всеподданнейшей записке от 23 января, в этот день он представил Николаю проекты только двух указов — о возобновлении занятий Думы и Государственного совета.

Умеренно-дуалистическая позиция Б.В. Штюрмера способствовала усилению влияния прогрессивной группы, филиала оппозиции в кабинете, на течение правительственной политики. Весьма рельефно это сказывалось тогда, когда возникал вопрос о применении 87-й статьи Основных законов, дававшей кабинету право, в случае перерыва в работе Думы, издавать меры законодательного характера, с тем, чтобы впоследствии они поступали на ее рассмотрение. Данная статья, которой при проведении реформ активно пользовался еще П.А. Столыпин, вызывала неприятие руководителей Прогрессивного блока и министров-оппозиционеров. «Наша группа не любила 87 статью, — вспоминал министр народного просвещения граф П.Н. Игнатьев. — Мы всегда высказывались против и только в крайних случаях прибегали к ней, только тогда, когда трудно было иначе поступить. Техника законодательства настолько была затяжная, что мы иногда шли на 87 статью по совершенно бесспорным вопросам».

В начале февраля, после вспышки забастовочного движения в Петрограде, министр торговли и промышленности князь В.Н. Шаховской и товарищ министра внутренних дел СП. Белецкий доложили кабинету составленный ими «подробный проект взаимоотношений властей, имеющих касательство к наблюдению за правильным течением работ на заводах и фабриках». Эти правила, сводившиеся к введению примирительных камер, Совет министров немедленно «преподал к руководству».

Выступая в Думе 22 марта, В.Н. Шаховской нашел «весьма желательным немедленное упорядочение примирительного производства на отдельных предприятиях». «В этом отношении, — заявил В.Н. Шаховской, — казалось бы возможным ввести существенные улучшения путем введения на заводах и фабриках старост, положение о которых подлежит переработке и изменению в законодательном порядке».

Самым веским доказательством существования у премьера стремления к достижению компромисса с оппозицией на базе сохранения дуалистической системы стала правительственная декларация. Подготавливая ее, Б.В. Штюрмер был готов на авансы Думе, даже не будучи твердо уверен в том, что она их оценит.

Начальник Канцелярии Совета министров И.Н. Лодыженский вспоминал, что «когда в думских кругах возникли слухи о деловой сессии», «тут и появилась правительственная декларация Штюрмера с целым ворохом законопроектов, которые тогда в Министерстве внутренних дел и готовы не были, но обещания были даны. Вступит Дума на этот путь законодательной творческой работы или не вступит, этого никто не знал». В составлении проекта декларации, помимо Б.В. Штюрмера, участвовали И.Я. Гурлянд и И.Н. Лодыженский.

Проект понравился премьеру «своим либеральным тоном». Конечно, стремление Б.В. Штюрмера к компромиссу с оппозицией не было беспредельным. Он хотел не капитуляции правительства, а именно компромисса, предпосылка которого — обоюдное самоограничение сторон. Накануне открытия Думы премьер заявил М.В. Родзянко, что «правительство готово пойти на уступку Блоку при условии, что Блок сам готов также пойти на компромиссы».

Либеральная декларация выражала взгляды не только Б.В. Штюрмера, но и царя. Подобного рода программные документы представлялись на его утверждение. Одобрение Николаем декларации свидетельствовало о его стремлении к соглашению с Прогрессивным блоком. О том же говорило и посещение царем Думы, состоявшееся 9 февраля, в день открытия думской сессии.

Боролся против революционного движения и думской оппозиции. На посту министра иностранных дел, Штюрмер действовал по непосредственным указаниям Императора Николая II с чрезвычайной смелостью и настойчивостью в деле обеспечения русских выгод в случае успешного окончания войны и добился согласия союзников на все русские требования. За это его крайне невзлюбили союзные представители, ведшие против Штюрмера настоящую травлю.

1 ноября 1916 г. на очередной сессии Государственной Думы была предпринята решительная атака на Совет министров. Лидер кадетов Милюков обвинил правительство и лично Штюрмера в измене и предательстве национальных интересов России. "Мы потеряли веру в то, что эта власть может привести нас к победе", - заявил он. Николаю II ничего не оставалось, как распроститься с Б. В. Штюрмером, дав ему отставку с обоих постов - главы Совета министров и министра иностранных дел. 10 ноября 1916 г. он получил бессрочный отпуск. Немалую роль в его отставке сыграли союзники, и в первую очередь английская дипломатия в лице Бьюкенена. "Я приму Штюрмера через час и буду настаивать на том, чтобы он взял отпуск, - писал царь жене. - Увы! Я думаю, что ему придется совсем уйти - никто не имеет доверия к нему, даже Бьюкенен говорил мне в последнее наше свидание, что английские консулы в России в своих донесениях предсказывают серьезные волнения в случае, если он останется. И каждый день я слышу об этом все больше и больше. Надо с этим считаться".

Великий князь Георгий Михайлович писал императору 11 (24) ноября 1916 г.: «Прямо говорят, что, если внутри России дела будут идти так, как теперь, то нам никогда не удастся окончить войну победоносно, а если это действительно не удастся, то тогда конец всему. Ненависть к Штюрмеру чрезвычайная. Тогда я старался выяснить, а какие же меры могли бы излечить это состояние? На это могу ответить, что общий голос — удаление Штюрмера…».

В ходе февральской революции, 28 февраля 1917 года, был арестован; затем заключён в Петропавловскую крепость. По воспоминаниям следователя ЧСК А. Ф. Романова: «Когда мы решили настоять на освобождении Б.В. Штюрмера, то Керенский, прослышав об этом, прибежал в Комиссию и уверял, что освобождение произведёт тяжёлое впечатление на «широкие демократические массы» и «может взорвать правительство».

Штюрмер оставался в заключении. Был переведён в больницу тюрьмы «Кресты», где и скончался. В эти дни смертельно заболел Б. В. Штюрмер. Состояние его (уремия) было таково, что всякому человеку его обречённость была очевидна. Однако даже в этом случае два дня ушло на переговоры и уговоры, прежде чем Б. В. Штюрмера удалось увезти в больницу.

Сполна испив чашу власти, скончался на больничной койке за 7 недель до Октябрьской революции.

Фактический руководитель экономического департамента МИД России князь Урусов после смены премьера записал по следам событий в своем дневнике: "О Штюрмере не слышно нигде ни одного приличного слова - все недоумевают, почему его назначили, и таксируют его весьма низко; слышал, что он неглупый человек; что же касается его нравственных качеств и "государственных" убеждений, то все сходятся на том, что никогда ничем себя не проявил и никаких данных нет ожидать, что он будет на высоте положения. Кроме церемониальных дел он крестился обеими руками, доказывая тем свое необычайное рвение к православной вере, и в некоторых затхлых кругах считается знатоком церковных дел. Простые обыватели Петрограда смиренно негодуют на то, что Россией призван управлять немец, но это недоразумение. Какое дело России до Штюрмера и Штюрмеру до России?"