Ваш браузер устарел. Рекомендуем обновить его до последней версии.

...

Яндекс.Метрика

...

Рейтинг@Mail.ru

ИВАН ГОРЕМЫКИН — ПРЕМЬЕР-МИНИСТР РОССИИ

 

Кирилл Соловьев, кандидат исторических наук



«Я напоминаю старую енотовую шубу...».
Иван Горемыкин

...вернуться обратно

13 мая 1906 года с трибуны Государственной думы пожилой председатель Совета министров Иван Логгинович Горемыкин (1839-1917) тихо и монотонно зачитал декларацию правительства. Расслышать что-либо из речи премьера было необычайно трудно. Горемыкин повысил голос лишь однажды, когда заявил о принципиальной недопустимости отчуждения частновладельческих земель. Депутатам оставалось следить за выступлением по заранее розданным экземплярам текста декларации, в которой с определённостью утверждалось, что думские требования в своей основе реализованы быть не могут. «Невысокий, сгорбленный, с длинными, старомодными седыми баками, как носили дворецкие в барских домах, Горемыкин всем своим обликом олицетворял уходившую в прошлое сановную бюрократию. Говорить речи он, конечно, не умел, пожалуй, обиделся бы, если бы кто-нибудь заподозрил в нём претензию на красноречие. Горемыкин... просто читал по бумажке речь, вероятно, составленную для него кем-нибудь из секретарей. Его голос, его манеры, его слова и мысли — всё было из другого мира».



Образ сановного старца, не вполне адекватного острой политической ситуации, органически не принимавшего всё новое в государственной жизни России, будет неизменно встречаться в воспоминаниях. Так, согласно мемуарам товарища министра внутренних дел Владимира Иосифовича Гурко, Горемыкин не скрывал своего неприятия «зловредной» Думы и как будто бы игнорировал новые веяния времени, насущную потребность в реформировании социальных, правовых структур. В его поведении Гурко усматривал полнейшее равнодушие к происходящему. Когда министры убеждали Ивана Логгиновича в необходимости скорейшего роспуска I Думы, «белорыбица» меланхолично поглощал простоквашу, будто бы и не замечая своих товарищей по кабинету. Министр иностранных дел Александр Петрович Извольский описывал скучающего Горемыкина в кресле председателя Совета министров, лениво «отмахивавшегося» от всех нововведений в области государственного управления. Он с усмешкой говорил о наивности своих коллег, ставивших вопрос о политическом кризисе, требовавших принятия экстренных мер. Думу же он просто не замечал. По словам Извольского, Горемыкин «публично заявил, что даже не сделает им (депутатам. — К. С.) чести рассуждать с ними, но будет поступать так, как будто их не существует». Министр финансов Владимир Николаевич Коковцов вспоминал человека с выражением полного безразличия на лице, брезгливо относившегося к законодательным учреждениям и в то же время сохранявшего загадочное молчание, когда отношения между правительством и депутатами становились всё более напряжёнными.



В период премьерства Горемыкина объединённое правительство существовало лишь номинально. Примечательно, что Извольский дал весьма низкую оценку Совету министров, в который он сам и входил: «Кабинет Горемыкина — сходбище ничтожных людей, которые ожидают событий, но не в состоянии ни их предвидеть, ни их направлять». Впрочем, и «белорыбица» довольно критично относился к своим коллегам по правительству. В частности, он жаловался императору на разномыслие среди министров, которые выносили на суд царя даже второстепенные вопросы. Заседания высшей правительственной коллегии поначалу отличались вопиющей беспорядочностью. Они даже проходили не за столом. Министры были «разбросаны» по комнате. Это придавало собраниям характер салонной беседы, на которые руководители ведомств регулярно опаздывали. Более всех в этом отношении отличался как раз Извольский, который почему-то всё время садился на стул лицом к его спинке. Горемыкин же «председательствовал... вяло, но одновременно с таким видом, что, дескать, болтайте, а я поступлю по-своему». Согласно воспоминаниям всезнающего журналиста газеты «Речь» Льва Моисеевича Клячко (1873-1934), «в заседаниях Совета министров он никогда не спорил, никогда не возражал, не вносил никаких предложений. Он сидел в застывшей позе. Если он иногда вставлял несколько слов, то это отмечалось как исключительное явление. Единственно за чем он следил, это за тем, чтобы не нарушились прерогативы монархии». Горемыкина чаще всего вспоминали в состоянии полудрёмы. Впрочем, он спал и в Думе, не обращая внимания на экзальтацию депутатов.



Меж тем этот немолодой, флегматичный и вечно дремавший человек оказал существенное влияние на формирование состава Совета министров. Так, он добился отставки министра иностранных дел Владимира Николаевича Ламздорфа14, предложил кандидатуру Николая Константиновича Шауфуса на пост министра путей сообщений. Именно по его настоянию министром внутренних дел стал Пётр Аркадьевич Столыпин.



У Горемыкина было и собственное представление об учреждении, которым он руководил. В частных разговорах он прямо утверждал, что всё правительство — в одном царе и его воля не подлежит обсуждению. По мнению Ивана Логгиновича, в Российской империи Совет министров не мог играть роль парламентского кабинета. Он представлял собой не политическую власть, а только высшее государственное управление, «непосредственный орган действия верховной власти и исполнитель её предначертаний». По этой причине правительство нельзя было рассматривать отдельно от царя. Борьбу, которую развернула Дума против кабинета, Горемыкин объяснял тактикой депутатов, не решавшихся непосредственно критиковать Николая II.



Совету министров ничего не оставалось, как принять этот вызов, так как в его задачу входило представлять императора в Думе и Государственном совете. В этой связи правительству не стоило озадачиваться программой будущей совместной деятельности с законодательными палатами: «Она (Дума. — К. С.) будет заниматься одной борьбой с правительством и захватом у неё власти, и всё дело сведётся только к тому, хватит ли у правительства достаточно силы и умения, чтобы отстоять власть в тех невероятных условиях, которые созданы этой невероятной чепухой, — управлять страной во время революционного угара какой-то пародией на западноевропейский парламентаризм».


При этом, по мнению Горемыкина, объединённое правительство было насущной необходимостью, по крайней мере, для решения двух задач. Во-первых, Совет министров смог бы представлять императора в Думе только в том случае, если бы деятельность высшей бюрократии в России в полной мере координировалась кабинетом. Во-вторых, консолидация усилий министерств и ведомств должна была способствовать минимизации «бюрократического хаоса» при принятии решений государственного значения. «В настоящем своём виде вся наша правительственная организация представляется сложным, пёстрым и иногда неуклюжим наслоением учреждений и властей, наследием протёкшего со времени реформ Александра I столетия, в течение которого эти учреждения создавались, переделывались и нагромождались одно на другое без достаточного согласования, под влиянием разнородных потребностей государственного управления. Пока не существовало созданных ныне представительных законодательных учреждений, правительство могло действовать с таким несовершенным аппаратом, но ныне он становится решительно непригодным». Для того чтобы государственная власть могла бы успешно бороться с революцией, она должна быть консолидирована, — подытоживал свою мысль Горемыкин.



Записку с программой действий будущего кабинета он подал 19 апреля 1906 года, за несколько дней до своего назначения председателем Совета министров. В самом её начале будущий глава правительства констатировал невозможность вернуться к дореформенным временам и неминуемость представительных органов власти. В силу этого правительству следовало считаться с Думой, при этом имея в виду, что процесс складывания новой политической системы обречён быть мучительным и долгим.



От депутатов Думы первого созыва Горемыкин многого не ожидал, предсказывая, что народные избранники очень скоро обнаружат свою «деловую неспособность»: они будут «тонуть» в бесплодных прениях, порой позволяя себе дерзкие выходки против представителей власти или даже провоцируя беспорядки среди населения. Однако и в этом случае правительство должно было исключить для себя самое простое решение этого вопроса — роспуск Думы, чреватый серьёзными потрясениями для государства. «К этой мере придётся прибегнуть лишь в том случае, если Дума узурпирует не принадлежащую ей власть и обратится в Учредительное собрание. Таких действий, конечно, допускать нельзя ни под каким предлогом». Но едва ли подобная ситуация была бы возможна, — предсказывал премьер. От кадетов, занявших лидирующие позиции в Думе, он ожидал предельно осторожную тактику: не штурма государственной власти, а тайного «подкопа» под действовавшее правительство. «При таком обороте дела надо дать Думе самой похоронить свой престиж в народном сознании и обнаружить своё бессилие. Такое положение может представить известную опасность, но эта опасность будет меньше той, которую представило бы распущение Думы с ореолом жертвы политической реакции». В любом случае, по мнению Горемыкина, первая сессия законодательного учреждения не могла быть слишком долгой. Он предлагал распустить Думу на каникулы после шести недель работы и созвать её вновь лишь к моменту рассмотрения государственной росписи. Иными словами, Иван Логгинович предлагал будущему правительству тактику выжидания: либо Дума сама подорвёт собственный престиж и её роспуск не будет столь опасен для государства, либо она займёт радикальную позицию и власти придётся принимать решительные меры.


Как раз к решительным действиям и вынужден был прибегать премьер. К началу июля 1906 года большинство членов правительства пришло к убеждению, что с роспуском Думы следовало поторопиться. Некоторые из них (А. А. Ширинс-кий-Шихматов, П. X. Шванебах и товарищ министра Гурко) одним июльским утром отправились к Горемыкину убедить его в необходимости давно назревшего решения. Доводы министров не достигали цели: Горемыкин завтракал и со скучающим видом смотрел на незваных гостей. «Ничто не действовало, — вспоминал Гурко, — Горемыкин был невозмутим... Равнодушие и мертвенность Горемыкина меня бесили, и мне страстно захотелось его так или иначе растормошить.


Иван Логгинович, — обратился я к Горемыкину, — вы видите, что там? — сказал я, с нарочитой живостью указывая на окно.
А где, что? — всполошился Горемыкин, очевидно, предполагая, что с улицы грозит какая-то опасность...

Да там, напротив.

Что же напротив?

Да Инженерный замок.

Ну, так что же? — спросил несколько успокоившийся Горемыкин.


А то, что если бы то, что совершилось в этом замке 11 марта 1801-го года... было отложено на 12 марта, то оно вовсе бы не совершилось, ибо в это время у петербургской заставы был уже выписанный императором Павлом Аракчеев, и он сумел бы разрушить планы заговорщиков. Точно то же и с Государственной думой. Сегодня, допустим, её можно разогнать. Возможно ли это будет через неделю — неизвестно.


Вы правы, — сказал ещё не успевший впасть в своё невозмутимое спокойствие Горемыкин».

События пошли в ускоренном темпе. 7 июля 1906 года заседание Совета министров было назначено на восемь вечера. Сам Горемыкин был вызван в Царское Село к пяти часам. Его возвращения ждали до девяти. Он пришёл весёлым, в приподнятом настроении. Оказывается, вопрос о роспуске Думы был по его настоянию решён (она будет распущена 9 июля), а сам Горемыкин отставлен от столь тяготившей его должности. В 9.30 приехал и Столыпин, новый председатель Совета министров. Он рассказал коллегам, какое давление он выдержал со стороны барона В. Б. Фредерикса, уверенного, что роспуск Думы обозначал и конец династии.


В правительстве роспуск нижней палаты вызывал у многих большие опасения. Единодушия не было. На заседании кабинета Извольский, П. М. Кауфман, Коковцов выступили против роспуска Думы, ибо он неминуемо обозначил бы собою явный разрыв правительства с населением, без поддержки которого немыслима между тем никакая созидательная работа, а следовательно, невозможно и действительное успокоение страны». Министры решительно высказывались даже в пользу обновления состава правительства: приглашения в состав кабинета чиновников, более приемлемых для думского большинства.


Утром 8 июля, после бесконечного заседания кабинета, министры выходили на улицу в страшном возбуждении. Особенно волновался Коковцов: «О бирже я не говорю, на бирже будет полный крах. Но что будет в России, что будет в Санкт-Петербурге». На уверения окружающих, что ничего не будет, презрительно пожимал плечами. Коковцова успокаивал морской министр А. А. Бирилёв: «Что за вздор. А вот пусть попробуют, приведу из Кронштадта несколько флотских экипажей и всех на штыках разнесём». С. Е. Крыжа-новский впоследствии подмечал, что по насмешке судьбы именно экипажи взбунтовались на следующий день.


В ту ночь в самом центре столицы шло активное передвижение войск, что смутило некоторых депутатов. Эти опасения были не напрасны. В отличие от многих своих коллег Горемыкин был настроен весьма решительно. Бесшумно расхаживая в мягких тапочках по коврам своего кабинета на Фонтанке, он повторял: «Нужна только твёрдость». Когда же один генерал предостерёг против роспуска Думы, премьер возразил: «Народ не тронется, и если революционная чернь пойдёт на Петергоф, то уж, конечно, назад не вернётся».


Поздно вечером 8 июля после трудного дня — аудиенции у императора и совещаний с министрами — Горемыкин вернулся домой и приказал ни в коем случае не будить его ни под каким предлогом. Может быть, он что-то знал или нечто предчувствовал, а может быть, его действительно одолевал сон, но именно в эту ночь ему пришёл пакет от императора с предписанием приостановить действия, направленные на роспуск Думы. Но Иван Логгинович спал, а в это время манифест о роспуске печатался, войска в Петербурге концентрировались и вешались замки на двери Таврического дворца...


За утренним чаем, перед тем как раскрыть пакет из Петергофа, он прочитал «Правительственный вестник». И лишь убедившись, что Манифест о роспуске Думы уже опубликован, распечатал конверт, дабы убедиться, что опасения его были не напрасны.

Уже после своей отставки 19 июля 1906 года Горемыкин подал новую записку императору, в которой обобщал свой опыт на посту председателя Совета министров. Он признавал, что в итоге реализовался тот вариант, который им считался маловероятным: Дума заняла антигосударственную позицию и поэтому была разогнана. Возвращение к прежнему режиму управления было уже невозможным, и перед правительством стояла задача выработать глубоко обдуманную линию поведения по отношению к Думе нового созыва. Его политика не могла быть «реакционной», так как она способствовала бы большей дестабилизации внутриполитической ситуации в стране. Однако «во всяком случае в расчёт надо принимать наихудшие условия и, с такой точки зрения, следует допускать, что новый состав Думы может быть хуже распущенного ныне — в том смысле, что революционные элементы будут в нём многочисленнее нынешнего». Правительство будет вынуждено вновь распустить представительное собрание и уже всерьёз задуматься о реформе избирательного законодательства, чтобы предотвратить разрастание кризисных явлений в сфере государственного управления.


Горемыкин считал, что основная проблема крылась даже не в содержании будущего закона о выборах, а в процедуре его принятия. «Сущность дела в том, что, каков бы ни был новый избирательный закон, если он будет издан без обсуждения и согласия народных представителей, он не будет принят страной в том смысле, что страна не подчинится ему нравственно и сознательно, а в этом вся сила такого закона». Провести же эту инициативу через уже существовавшие законодательные учреждения Ивану Логгиновичу не представлялось возможным. Он предлагал созвать Земский собор с единственной целью реформировать избирательное законодательство. «Созыв такого собора, если он будет сделан соответствующим народному сознанию способом, опасности не представляет. Напротив, если он произойдёт в должном единении воли царской с желаниями народными, он высоко поднимет обаяние власти царской и надолго обеспечит внутренний мир России».


Для того чтобы законотворческий процесс стал более эффективным и предсказуемым, Горемыкин предлагал реформировать и Государственный совет. По его мнению, верхняя палата должна была выполнять особую, стабилизирующую функцию в механизме взаимодействия представительной и исполнительной властей. Во-первых, она не должна была позволять Думе напрямую противостоять верховной власти. Во-вторых, ей следовало уравновешивать интересы народные, представленные в нижней палате, государственными интересами. Иными словами, Государственному совету суждено было предлагать альтернативное видение злободневных проблем — исходя из «высших потребностей государственного бытия».

 

Однако, по словам Горемыкина, верхняя палата пока не справлялась со своими обязанностями. «Причина этому лежит, как бы это не казалось странным, в составе членов Совета по назначению». Реформированный Государственный совет автоматически пополнился всеми членами этого учреждения, назначенными и до 1906 года, людьми иной эпохи, не подходившими для работы в законодательном органе власти. В итоге Государственный совет стал непредсказуемым и не соответствовал предначертанной ему роли. Подобная ситуация бывшему председателю Совета министров представлялась нетерпимой. «Невозможно допустить такое положение, чтобы верховная власть назначала в Государственный совет половину его членов для того, чтобы не только не встретить в ней той опоры, которую она признаёт нужной, а для того, чтобы при участии этих членов образовалось в Совете оппозиционное большинство». Впредь правительство должно относиться к подбору членов верхней палаты с величайшей осмотрительностью. Председатель же Государственного совета должен находиться в тесном контакте с представителями высшей бюрократии.

В записках Горемыкина была заключена своего рода правовая концепция, в которой отзывалось заметно модифицированное славянофильское учение. В соответствии с взглядами бывшего премьера, был бюрократический аппарат, возглавляемый самодержцем, который в своей политике реализовывал государственные задачи, стоявшие перед Россией. Были и народные представители, защищавшие общественные интересы и выполнявшие роль приглашённых экспертов для принятия политических решений. Эти две столь непохожие силы должны были по возможности мирно сосуществововать. Горе-мыкинская модель была противоречива и условна. Бывший глава правительства отказывал Совету министров в самостоятельной политической роли и в то же время требовал, чтобы это учреждение стало полноценным объединённым кабинетом. По его мнению, Совету министров следовало стать послушным механизмом в руках императора и одновременно именно он и должен был отвечать за все политические решения перед Думой.


В Царском Селе об Иване Логгиновиче не забыли, и в начале 1914 года ему было суждено вновь возглавить правительство. Сам Горемыкин так объяснял Коковцову своё назначение: «Я напоминаю старую енотовую шубу, которая давно уложена в сундук и засыпана камфарою, и совершенно недоумеваю, зачем я понадобился; впрочем, эту шубу так же неожиданно уложат снова в сундук, как вынули из него»46. И теперь, по прошествии восьми лет с момента роспуска I Думы, «горемы-кинский стиль» ведения заседаний Совета министров не изменился. А. Н. Наумов впоследствии вспоминал: «В Совете министров Иван Логгинович производил на меня впечатление человека, который готов внимательно слушать прения, но вместе с тем думает про себя свою собственную думушку. Думушкой этой он делился лишь с одним своим государем, настраивая Его Величество следовать его, Горемыкина, взглядам и советам»47. При этом, по словам Наумова, существенного влияния на назначения министров Горемыкин не оказывал48. Бывший государственный секретарь барон Ю. А. Икскуль считал, что подлинные бразды правления оказались в руках главноуправляющего землеустройством и земледелием А. В. Кривошеина. В Государственном совете были уверены, что Кривошеий должен был сменить Горемыкина, когда «почтенный старец окончательно рассыплется». Министр финансов П. Л. Барк даже называл Кривошеина «душой» Совета министров, Коковцов — «серым кардиналом», который намеренно выдвинул кандидатуру Горемыкина в премьеры, зная, что при этом главе правительства именно Кривошеий будет вершить все дела, не принимая на себя никакой политической ответственности. Думские лидеры, искавшие контактов с правительством, вели переговоры с Кривошеиным, а не Горемыкиным.


Всё это не прибавляло единства правительству. Министр внутренних дел Н. А. Маклаков не скрывал своего неприятия Кривошеина и в беседах с малознакомыми людьми подвергал его беспощадной критике. Многие ведомства зачастую игнорировали позицию правительства. Это касалось и министра путей сообщений Трепова, который в 1916 году внёс в Думу «большую железнодорожную программу» без какого-либо обсуждения в Совете министров, а лишь с санкции императора. Решения военного, морского ведомств, МИД становились «сюрпризами» для их коллег. «Произвол отдельных министров, общая несогласованность, злоупотребление волей и именем государя, явный раскол среди коллегии, отсутствие сильного объединяющего лица» — таково было первое впечатление А. Н. Наумова от участия в заседании правительства 10 ноября 1915 года.


И всё же горемыкинский стиль руководства вновь оказался востребованным. Торжествовала и его политическая модель, соединявшая несоединимое. В этом, прежде всего, сказалась неспособность императора однозначно ответить себе на вопрос, поставленный ещё весной 1906 года: ограничена ли теперь власть самодержца или нет? Горемыкин как будто бы позволял не замечать этой проблемы, что способствовало лишь возникновению новых проблем, не менее существенных. В итоге, отказываясь занять определённую позицию и утрачивая всякий контроль над ситуацией, дезорганизованная и многоголовая правительственная власть невольно скользила навстречу неизвестности…

...вернуться обратно